Отдавая долги Прошлому... Семен Ботвинник, поэма "Параша".

Ботвинник Семен Вульфович, медик, фронтовик, выпускник ленинградской Военно-морской Медицинской Академии. Моего отца и Семена Вульфовича разделяли пять курсов (тогда учились шесть лет) и... Война. Мальчишек 1927 года рождения не успели тогда перемолоть - это был счастливый год рождения. Итак... Семен учился на выпускном курсе Академии, мой отец - на первом. Естественно, старшекурсники, фронтовики были для первокурсников полубогами, героями, просто авторитетами. А свой поэт в Академии - тем более... Вот страничка с творчеством этого талантливого поэта и врача, прожившего хорошую, правильную жизнь. Страничка тоже знаковая: ее создатель - однокурсник Ботвинника, 1922 года рождения. Жив ли он? Я не узнавал, но страничка жива: http://zhurnal.lib.ru/b/botwinnik_s_w/  Ниже я хочу привести снимки страниц, написанных моим отцом, когда он был еще курсантом Академии. Тогда почти все вели дневники, такие же Живые Журналы Эпохи, написанные ее современниками... И еще. В интернете лично я текста этой поэмы не нашел. Пусть это будет моим вкладом во Всемирную Паутину.

 

А вот сам текст поэмы "Параша" в электронном виде...

"Параша"

Минут напрасно не теряя,
Я вам скажу сперва лишь то, 
Что где-то раз ждала трамвая
Девица в плюшевом пальто

Скажу я дальше по порядку,
Что вместе с ней в пылу атак
Усердно рвался на площадку
Один воинственный моряк.

Когда на сломанной подножке
Их крепко сжал девятый вал,
Синюшный носик этой крошки
Его не в шутку взволновал.

Моряк растерян был в начале
Среди трамвайной суеты
Ему товарищи внушали,
Что дамы – хрупкие цветы.

Что без достаточной сноровки
Растратишь зря младые дни,
Как трехлинейные винтовки
Ухода требуют они.

Трамвай летел быстрее лани,
Верста стремилась за верстой.
(Обычно все в морском романе
С такой проходит быстротой)

И вот спасительное слово
Уже возникло в моряке
Он видит пухлый том Тонкова
В ее придавленной руке!

«Страдаем?»-молвил-«Да, страдаем!»
«Вы не горюйте, все – пустяк.
Вот я и выпил перед Маем,
А сдал, однако, на трояк!»

Тонков! Тонков! Достойны оды
Твои великие дела.
Мы даже в старческие годы
Тебя не сбросим со стола.

Пройдут года, потомки снова
Тебя найдут среди веков
И будут именем Тонкова
Пугать своих учеников.

Увы, Тонков! Сегодня дамы
И в Ленинграде и в Москве
Твоими толстыми трудами
Соперниц бьют по голове.

Но час расплаты грянет скоро.
Не зря ж, друзья, в конце концов
В анатомичках от позора
Краснеют лица мертвецов.

Не зря ж прекрасные медички,
Столпы заманчивой красы,
Как чернецы в анатомичке
Проводят лучшие часы.

Горя любовью к медицине,
Они, как видно, не спроста,
Хранят в спирту и формалине
Сердца и прочие места.

Про хамство автора на свете
Давным-давно идет молва
Прости ж, Господь, ему за эти,
А так же прошлые слова!

На чем прервалась сказка наша?
Не сложен, право, был роман:
Она сказала: -«Я Параша».
А он ответил: -«Я Иван».

Не знаю, был ли он Иваном,
Но учит опыт прежних лет.
Всегда окутывать туманом
Свой романтический портрет.

Мне не забыть лица Параши,
Оно висит передо мной:
С кудрями цвета пшенной каши,
С бровями в волос толщиной.

К сынам Тонкова на съеденье
Она летит через мосты,
Как мимолетное виденье,
Как гений чистой красоты.

И я любил одну Парашу.
Благословенные года!
Разлуку трепетную нашу
Я не забуду никогда.

Она, как штык, вошла мне в душу.
В моей груди за годом год
Про вашу маму и Андрюшу
Она без устали поет.

Она идет ко мне ночами,
Как дым махорочный ясна,
Неся за нежными плечами
Смертельный том Заварзина.

Я отошел чуть-чуть от темы,
Сломал, волнуясь, карандаш.
Я, как и вы, устал, ведь все мы
Имеем собственных Параш.

Моряк в трамвайной буре страшен,

Но был приветлив взгляд Параши.

Произносил Парашин взор

Совсем не страшный приговор.

Античный нос моей Параши

Кого угодно б сбил с пути,

А губ ее милей и краше

Во всей Вселенной не найти.

А эти кудри! А фигура!

А эта ножка! А рука!

Уже летит стрела Амура

В лихое сердце моряка.

Она, не зная снисхожденья,

Его насквозь должна пройти,

Разбив желудочки, предсердья

И проводящие пути.

Трамвай стремится к институту.

Стрелой Амура поражен,

Иван в последнюю минуту

Узнал Парашин телефон.

Потом Параша очень мило

Его на вечер пригласила.

С трамвая спрыгнув на ходу,

Иван ответствовал: «Приду!»

И я, друзья, не одобряю

Знакомств трамвайных, как и вы.

Обычно я предпочитаю

Немые встречи у Невы.

Потом на МХАТовские темы

Несложный спор… и лишь затем…

Затем… как-кто – привыкли все мы

Держаться Собственных Систем.

Итак, Иван сошел с трамвая.

Он брел, волнением томим.

Его Параша, как живая,

Везде стояла перед ним.

Огромной страстью ошарашен

Он всюду видел взор Параши,

Мерцанье склер и роговиц

Из-под опущенных ресниц.

Потом, смотря на это чудо,

Сумел уж он услышать в ней

Биенье крупного сосуда

И крепитацию костей

Он позабыл, что в стройном теле

С такой изящной головой

Таится плоский эпителий

И слой клетчатки жировой.

Забыв про пястья и запястья,

Он шел, мечтой своей гоним.

И розоватый призрак счастья

Повсюду следовал за ним.

Он всюду видел образ нежный,

Изгиб бровей, лица овал.

Он, изменив привычке прежней,

Почти на лекциях не спал.

Когда ж заснул он на мгновенье,

Средизловещей тишины,

К нему ужасные виденья

Ворвались в солнечные сны.

Он видит милую Прасковью:

До пят в халат облачена,

С ножом, забрызганная кровью,

К Ивану движется она.

Кругом костей дымятся груды,

Забиты трупами углы.

Повсюду нервы и сосуды

В морские связаны узлы.

Среди кровавого тумана

Блестят Парашины зрачки.

И сердце бедного Ивана

Параша режет на куски…

Холодный пот прошиб Ивана.

Несчастный вмиг  лишился сна.

Волна вечернего тумана

Уже клубилась у окна.

Спустился сумрак с Невской башни,

Легко бежали облака…

Увы! Чудесный лик Параши

Покинул сердце моряка.

Исполнен горечи и муки

Он всюду видел кровь, да руки

Своей Параши… Он с трудом

Надев шинель, покинул дом.

Он шел, глядя вперед тоскливо,

Он выпил где-то кружку пива,

Потом другую… и тогда

Ушел неведомо куда.

Параша наша, как ни странно,

О Ване думала с утра.

Она нашла, что у Ивана

Неплохо развита кора.

И хоть беззвездные погоны

У дам не очень-то в чести,

Зато для танго и бостона

Фигуры лучше не найти.

Ведь нынче вечер… Про Ивана

Ей целый день шептал Амур.

Она смотрела беспрестанно

На свой лиловый маникюр.

Она выщипывала брови

И нос припудрила мукой.

Огромный бант на честном слове

Парил над пшенной головой.

И час настал… Параша в зале.

Был чуден блеск ее очей.

Две роты будущих врачей

На блузку тонкую взирали.

Дзержинцы робкие в тиши

Сжимали страстно палаши.

От светя яркого немея,

Какой-то млеющий сапер

Не смог свети с Параши взор

И всюду следовал за нею…

Чуть-чуть поодаль фрунзаки

Изнемогали от тоски:

У них кончалось увольненье

И кое-кто, нахмурив лоб,

В неописуемом волненьи

Спускался молча в гардероб.

Прильнув к белеющей колонне,

Стояли девушки толпой.

И воздух пах одеколоном,

Полтавским боем и махрой.

Вам интересно: - Что Параша?

Она ждала совсем одна,

Когда ж ее терпенья чаша

Была исчерпана до дна,

Она на выдержала взора

Великолепного сапера

И в страстном вальсе на плечо

К нему прильнула горячо.

Сапер, от радости немея,

Впился ногдями в портупею.

Потом, как старый подрывник,

Он всеми пряжками приник

К моей Параше… Наша дева,

Полураскрыв прелестный рот,

Протанцевала с ним фокстрот.

На них смотрели справа, слева…

Не видя пола на пути,

Они исчезли в конфетти

Везде: в строю, в покое клиник,

В трамвайной мгле и в свете зал

Господний раб Семен Ботвинник

Сие творенье написал.

Он в этой маленькой работе

Лишь только то хотел сказать,

Что и в пехоте, и на флоте

Возможно счастье отыскать.

Чтоб разрешить судьбу героя,

Скажу одно лишь: ходит слух,

Что бродит утренней порою

По Ленинграду Страстный Дух.

В шинели флотской. Он сурово

Глядит. И стонет вдруг в тоске,

Завидев Страшный Том Тонкова

У нежных девушек в руке.

Но это слух. А верят в слухи

Одни курсанты, да старухи.

И, значит, глупый мой рассказ

Пугать совсем не должен вас.

(с) Семен Ботвинник, 40-е годы такого далекого 20 века...

Спасибо всем, кто дочитал до конца.

Спасибо, Семен Вульфович, спасибо, папа...